sprkfv.net

Сергей Прокофьев

Influenza

Испанский грипп или «испанка» был, вероятно, самой массовой пандемией гриппа за всю историю человечества в абсолютных цифрах как по числу заразившихся, так и умерших. В 1918–1919 годах (18 месяцев) во всём мире испанкой было заражено около 550 миллионов человек, или 29,5% населения планеты. Умерло приблизительно 50–100 млн человек или 2,7–5,3% населения Земли, что позволяет считать эту эпидемию одной из наиболее масштабных катастроф в истории человечества. (Wiki)

Сергей Прокофьев в это время прибыл из Японии в Нью-Йорк.

В своём дневнике он записал:

INFLUENZANY

 

3 октября 1918 г.

 

Совершенную панику нагнала на меня испанская инфлюенция. До сих пор она для меня звучала как-то анекдотически с её состоянием «прострации», хотя я о ней слышал ещё в Японии. Но сегодня в газетах — тысяча случаев в день в одном Нью-Йорке с 5-процентным смертным исходом. В Нью-Йорке ещё благодать, а в других городах повальная эпидемия. Разлететься из Большевизии в Нью-Йорк и скончаться от испанской инфлюенции! Какой сарказм! Говорят, если сразу лечь в постель и пролежать неделю, тогда ничего, и главное, не будет воспаления лёгких, от которого большинство смертных исходов.

 

12 октября 1918 г.

 

Продолжил «Вальс». Из Danz’ы ничего не выходит. Я хочу во чтобы то ни стало доканать этот опус.

Инфлюенция достигла четырёх с половиной тысяч в день. Побаиваюсь. Купил пульверизатор для носа и сосновое масло.

 

14 октября 1918 г.

 

(...)

Был у Сталя. Он кашляет как сумасшедший, но говорит, что температура нормальная и доктор сказал, что инфлюенции нет. Я нюхал камфору, чтобы дезинфицировать нос. Утром он ходил к своему портному — ночью умер от инфлюенции. Он к другому — и тот.

 

15 октября 1918 г.

 

Сталь лежит — инфлюенция. Я боюсь, что заразил меня.

(...)

Вечером в «Метрополитен» на первом симфоническом концерте сезона.

 

16 октября 1918 г.

 

Так и есть: температура 98,6°F, т.е. по-нашему 37°— немного повышенная. Кашель и болят ноги. Сидел дома. Если это инфлюенция, то ничего не поделаешь, надо терпеливо переболеть. Поэтому отношусь философски.

Кончил «Гавот».

К вечеру температура нормальная.

 

17 октября 1918 г.

 

Утром чувствовал себя хорошо. Не инфлюенция.

 

18 октября 1918 г.

 

Сегодня опять повышенная температура и ужасный насморк. Сижу дома и промываю нос.

Кончил Danz’у. Немного скучно — нет предпочтения.

Звонил Обольскому, проектируя с ним эскападу.

У Сталя кризис: 104° по Фаренгейту. Вообще Фаренгейт в своих огромных числах очень импозантен.

В городе инфлюенция слабее.

(...)

 

21 октября 1918 г.

 

Простился с моей 109-й улицей и переехал в Hotel Wellington, лежащий довольно центрально. Отель спокойный, публика живёт помесячно, позволяют играть на фортепиано и вообще здесь довольно много артистов. У меня две хороших комнаты с ванной и двумя шкапными комнатами, в которых удобно прятать чужих жён, если будут ломиться разъярённые мужья. Но увы, пока романтическая сторона хромает. От насморков и опасения, что инфлюенция, выздоровел.

 

23 октября 1918 г.

 

Инфлюенция не уменьшается: вертится до четырёх-пяти тысяч в день и на восьмиста покойниках. Есть случаи скоротечного характера: в двенадцать часов готово дело. Крест. Говорят, это разновидность лёгочной чумы. Нечего сказать, приятное развлечение!

Хотя у меня впечатление, что, приболев несколько дней назад, я перенёс параинфлюенцию, и теперь, возможно, застрахован от настоящей.

 

4 ноября 1918 г.

 

(...)

Инфлюенция, слава Богу, уходит из Нью-Йорка.

 

28 января 1919 г.

(...)

Инфлюенция ещё не стихла и триста случаев отмечаются каждый день. А сегодня ужасная пневмония в одни сутки скрутила бедную Mme Шиндлер, милую, здоровую, красивую женщину. Шиндлер убит, Больмы в слезах. Я очень им сочувствую, но не показываюсь к ним — боюсь заразы.

 

6 апреля — 6 июня 1919 г.

 

(...)

Собирался отправиться на два-три концерта в небольшой город, когда заболел. Концерты отменили. Думал, что испанская инфлюенция, и страшно испугался. Через Больмов была вызвана доктор Анна Ингерман. Вскоре выяснилось, что скарлатина, — я даже рад, что не инфлюенция. По законам Нью-Йорка меня должны были увезти куда-то в заразную больницу за город, но Ингерман как-то меня отстояла. На двери была прикреплена записка, что я заразный больной, и ко мне была приставлена сестра.

После первого кризиса стало легче, но затем второй кризис с ревматизмом в руках и плечах, нарывами (один в горле, едва не задушивший меня). Настроение сначала было не такое плохое, много писем, на которые отвечал телеграммами, диктуя их через сестру и телефон, дабы избежать распространения заразы. Пытался по секрету от доктора продолжать либретто, пряча его под подушку. Но сдал во время кризиса и тогда настроение сделалось подавленным. Однако разрез нарывов и антидифтеритная сыворотка разрешили благополучно кризис и температура покинула 40 и 40,5. Много цветов, так как думали, что я умираю. Особенно замечательны были розы от Стеллы, огромные, на длинных стеблях. (...) В начале мая наступило поправление. Когда в первый раз встал, ноги отказались служить и я едва не упал. Событием было, когда в первый раз разрешили побриться, а то вид был ужасный.

«Апельсины» были прерваны в начале второй картины третьего акта на беготне первых скрипок в том месте, где Принц и Труффальдино крадутся к апельсинам. Когда Ингерман первый раз разрешила сесть к роялю, то стало работаться так легко, что я в один присест написал почти всю сцену с Кухаркой. Но температура повысилась и рояль был опять запрещён. В один прекрасный солнечный день мне разрешили выйти на улицу. Я первым делом послал огромную корзину цветов Ингерманам. Лечили меня муж и жена: она — специалист по общим болезням, он — по носу и горлу. Она считает, что спасла мне жизнь, а он — что спас меня от глухоты, ибо скарлатина в одном из своих поворотов едва не пала мне на уши — покраснели барабанные перепонки.

Весеннее выздоровление было необычайно приятно, хотя ещё не все тени ушли от пережитой болезни.

Третья картина третьего акта сочинялась легко. Я учил «Картинки с выставки» Мусоргского — и как-то весна и выздоровление надолго соединились с одной из них — с «Limoges», которая всегда потом вызывала в памяти это радостное состояние. (...)

 

 

 

(Сергей Прокофьев, “Дневник 1907–1933”, 2002)

 

 

BACK

24 февраля 2020